Во все тяжкие: Медведи

Сосны Национального парка стояли так плотно, что сквозь них не пробивался даже сигнал со спутника, зато отлично проходил запах марихуаны с соседней поляны. Гризли по имени Уолтер уже десятый год работал рейнджером, подметая туристические тропинки от банок из-под колы и делая вид, что не замечает плантации псилоцибиновых грибов у заброшенной шахты. Его жизнь состояла из просроченных консервов, боли в пояснице и вечного запаха мокрой шерсти.

Всё изменилось, когда его сын-подросток Руди случайно нашёл в пещере лабораторию сбежавшего из города химика. Парнишка синтезировал нечто настолько забористое, что местный енот-полоскун после одной дозы начал говорить на латыни и требовать вернуть ему священный Грааль. Проблема была не в качестве продукта, а в том, что на запах прибыли настоящие хозяева леса — стая одичавших койотов в дешёвых спортивных костюмах, которые контролировали весь оборот сомнительных веществ в округе. Так начинается история «Во все тяжкие: Медведи» (2026).

Никакого величия или империи здесь нет. Есть только загнанный в угол отец-медведь, который пытается продать партию «синтетики», чтобы оплатить операцию своей пожилой жене-енотихе в ветеринарной клинике за пределами парка. Финал выглядит не как перестрелка, а как крайне напряжённая сделка на свалке старых покрышек. Уолт отдаёт товар, получает мешок с грязными деньгами, половина из которых оказалась фальшивыми фантиками от конфет. Он возвращается в свою берлогу, садится перед включённым телевизором, где показывают пустой канал, и понимает, что теперь ему придётся выращивать новую партию прямо за домом, иначе зимой они просто умрут от голода. Никаких моралей — только зуд от укусов блох и тяжёлый вздох старого зверя.

 [ Показать весь текст ] ↓